Правильное понимание пророссийских позиций в Африке: три ловушки, которых следует избегать

В общественных дискуссиях в странах Африки слышна широко распространившаяся позиция доброжелательного отношения к России. Широкое использование как официальных, так и подпольных сетей, связанных с Россией, с целью влияния на общественные настроения может лишь отчасти объяснить сложившуюся ситуацию. Чтобы понять, почему многие африканские государства воздерживаются от осуждения российской агрессии против Украины в ООН и почему российские флаги сопровождают политическую нестабильность (например, в Нигере), необходим глубокий анализ местных движущих сил этих дискуссий.

Африканские голоса, выражающие солидарность или понимание позиции России в отношении Запада или Украины, слишком часто сводятся сторонниками экспертных обсуждений дезинформации к последствиям дезинформации и пропаганды. С этой точки зрения участники дискуссий из африканских стран пассивно потребляют тезисы России, усиливаемые ботами и агентами влияния, что свидетельствует о фактическом отсутствии интеллектуального влияния африканских стран. Обширные исследования путей, ведущих как лидеров мнений в Интернете, так и реальных африканских участников дискуссий, к общей с Россией позиции в отношении Украины, выявили ключевую роль местных взглядов и мотивов. Без этой «благодатной почвы» ни один иностранный аргумент не устоит. Поэтому весьма важно избегать скопированных объяснений, игнорирующих местный контекст, и использовать более качественные исследования, которые имеют решающее значение для понимания проблемы. Три мифа о глубинных причинах пророссийских заявлений в Африке связаны с предполагаемым внедрением определенных нарративов, приравнивающих риторическую «Россию» к реальной России, при этом предполагая, что сторонники выгодного России дискурса служат лишь приводными ремнями кремлевской дезинформации.

1. Заимствованные нарративы?Критика продолжающейся постколониальной зависимости, особенно в отношении Франции, пребывающей в центре российской пропаганды в Африке, возникла задолго до того, как Москва начала ее поддерживать. Несколько десятилетий назад, когда в Центральноафриканской Республике произошел переворот и закрывались школы, местные жители говорили, что за этим стояли французы. Вам приходилось слышать, что «демократия устарела»? Новые поколения молодежи выросли в условиях, как считалось, формальных демократических систем, но это не оправдало их надежд на улучшение условий жизни и общественных институтов. В результате мы наблюдаем, как новые, популярные квазиавторитарные концепции, такие как Mali Kura («новая Мали» на языке бамбара), отвергающие западные модели управления, распространяются органично, без помощи России.

Вам приходилось слышать, что «Вагнер — это решение»? Несмотря на военную помощь Запада, в последние годы уровень насилия джихадистов в Мали и Буркина-Фасо только вырос. Поэтому неудивительно, что многие считают старые партнерские отношения недостаточно хорошими и были бы рады попробовать что-то новое, не подозревая, что Россия не заинтересована в противодействии экстремизму в Африке и не имеет средств для этого.

В местном контексте отсутствие благодатной почвы может уничтожить, казалось бы, идеальную историю, распространение которой хотели бы наблюдать российские пропагандисты. Когда предыдущий президент Нигерии Мухаммаду Бухари предупреждал, что поставляемое Западом оружие для Украины оказывается в руках террористов в районе озера Чад, общественность не обращала внимания. Из более чем 200 реальных комментаторов исходной публикации почти все отметили эту историю как противоречивую (оружие уже на месте), повторяющуюся (ранее они слышали то же самое о Ливии и Сирии) и связанную с выборами (попытка отвлечь внимание от недоработки правительства). И это несмотря на то, что те же комментаторы охотно воспринимают другие конспирологические теории, — например, что Бухари тайно спонсировал террористов. Среди франкоязычных антизападных «панафриканистов» та же дискредитированная история получила некоторую поддержку относительно подозрений в причастности Франции и Руанды к контрабанде оружия.

2. Всегда ли под словом «Россия» имеется ввиду Россия?Нет, и это затрудняет количественную оценку фактического отголоска России. В нестабильных условиях, когда свобода слова ограничивается, слова «Россия» и «Украина» иногда используются, чтобы вытеснить обсуждение местных войн и (или) политики. Проправительственные эфиопы и эритрейцы все чаще видят параллели между своей позицией в отношении войны 2020–2022 годов в провинции Тыграй и позицией России, оправдывающей свое вторжение в Украину. Например, не называя войну «войной». Точно так же жители провинции Тыграй, изо всех сил пытающиеся заручиться международной поддержкой, позиционировали себя как украинцы Африканского Рога. То, что казалось обсуждением войны в Европе, часто оказывалось игрой слов, посвященной местной войне. Аналогичным образом, конфликт в провинции Северное Киву в ДРК, где действуют поддерживаемые Руандой повстанцы М23, часто обсуждается как продолжение конфронтации НАТО и России, где М23/Руанда символизируют проукраинские США или Францию, а Конго — это «Россия». В Киншасе демонстранты с российскими флагами оставили надпись «Макрон = М23» на стене французского посольства. Анголо-конголезский активист, выступавший за воссоздание доколониального «Великого Конго» и регулярно изображающий Руанду как посредника США, призвал последовать примеру России в Украине и вернуть себе некоторые провинции Руанды.

Откуда взялись все эти российские флаги? Западные СМИ охотно используют их изображения в материалах о предполагаемых российских конспирологических теориях, стоящих за такими событиями, как переворот в Нигере. Хотя иногда флаги в руках проплаченных протестующих действительно доказывают российскую поддержку определенных групп на местах, чаще они служат лишь антиноменклатурным символом, который мало чем отличается от футболки с Че Геварой, что не обязательно подразумевает кубинский или аргентинский след. Нравится нам это или нет, но во многих регионах Африки российский флаг — это «новый тренд». Конечно, даже если слово «Россия» на самом деле и означает Россию, часто оно указывает не на реальную Россию с ее политикой и менталитетом, а скорее на фрагменты образа, который она стремится сформировать (например, «лучший партнер»), или ее обещания (многополярность).

Наконец, к обсуждениям в Африке, как и на Западе, применяется сценарий постправды, и упоминание «России» является его частью. Малийская молодежь выработала привычку сознательно распространять антифранцузские и пророссийские дезинформационные нарративы в качестве простого способа задеть обобщенный Запад и символически пошатнуть ненавистный статус-кво. Их друзья понимают, что не следует воспринимать эти нарративы буквально. Однако западные исследователи не всегда это понимают.

3. Танец зомби?Пользуясь упрощенным взглядом на информационное пространство африканских стран, многие эксперты полагают, что пророссийские влиятельные лица в Африке, которые по объективным причинам не должны быть заинтересованы в поддержке России, похоже, действуют как зомби пропаганды. С этой точки зрения кремлевские чиновники или формирования Евгения Пригожина «поручают» им распространять пророссийский контент, и, как только комментаторы присоединяются (или продаются), они становятся надежным российским «ресурсом». Иногда это действительно так, но в других случаях они обсуждают эту тему до тех пор, пока она помогает им заработать очки по другим, по их мнению, более важным проблемам. Для Кеми Себа, самого известного подобного лидера общественного мнения, его первоочередной задачей является противодействие Франции с целью расширения африканского влияния. Оставаясь серьезным пророссийским голосом на геополитической арене, он не стесняется откровенного дистанцирования от России, когда под угрозой оказывается его репутация афроцентристского интеллектуала. Эгунчи Беханзин, еще один очень известный лидер (а также гость русско-африканского саммита в Санкт-Петербурге), регулярно оправдывает все действия России, однако делает это, чтобы усилить свою оригинальную «антиимпериалистическую» идею. В этом контексте его, вероятно, больше интересует Венесуэла, чем Восточная Европа. Для десятков в основном депортированных доморощенных видеокомментаторов политики Кот-д’Ивуара или Сенегала, в основном изгнанных из страны, единичные русофильские упоминания являются скорее отражением того, что часть их аудитории считает наиболее модным.

В итоге некоторые из них просто меняют свое мнение, особенно когда Россия оказывается слишком слабой. Например, некий (бывший?) военнослужащий нигерийской армии, который репостил всю провагнеровскую пропаганду и насмехался над украинскими жертвами, во время мятежа Пригожина взял паузу, почистил большую часть своих предыдущих записей в ленте и даже начал радоваться украинским победам. Последнее, похоже, лучше удовлетворяло его жажду в сильных людях в бою, чем все более шаткая Россия.

Через полтора года после начала полномасштабного вторжения России в Украину и возросшего в результате этого внимания к Африке удивительно мало внимания уделялось пониманию основополагающих движущих сил местных обсуждений и настроений. Чрезмерно секьюритизированный подход, доминирующий в анализе вторжения России на континент, как правило, игнорирует интеллектуальное влияние африканских стран. Но это мешает нам читать между строк. Только поместив определенные заявления в правильный контекст, мы сможем адекватно оценить уровень популярности, влияния и возможностей России.