Русский «мир» на практике: жизнь под российской оккупацией в Украине

Спустя более 1000 дней с момента начала полномасштабного вторжения России в Украину и в то время, когда поддержка Украины по обе стороны Атлантики имеет критическое значение, крайне важно рассмотреть его долгосрочные последствия, в том числе для украинцев, проживающих на тех 18 процентах украинской территории, которая в настоящее время оккупирована Россией. Российская оккупация влечет за собой нечто большее, чем просто смену флагов и паспортов. Это стало ясно еще в 2014 году, когда Россия впервые вторглась в Украину.

Оккупация влечет за собой огромные человеческие жертвы. Вот что мы выяснили зимой и весной 2024 года в ходе интервью с 17 украинцами, жителями Киевской, Харьковской, Херсонской и Донецкой областей, которые пережили российскую оккупацию, пока не бежали или не были освобождены украинской армией. Такие места, как Буча, Ягодное и Изюм, после освобождения стали страшными символами совершенных там военных преступлений. Менее известной частью оккупации является когнитивное насилие со стороны российских оккупантов: стирание украинской идентичности, пропаганда и попытка оккупации «сердец и умов». Все это подпитывается преднамеренной дезинформацией, которая может легко укорениться в хаотичной информационной среде. Ощущение безнадежности помогает сломить сопротивление, заставить украинцев подчиниться, а иногда и сотрудничать. С каждым днем, пока у Киева нет средств для освобождения, оккупация становится все более тяжелой.

Информация как спасательный круг в период ранней оккупации

В начале оккупации было одновременно крайне важно и очень трудно общаться с другими людьми и собирать информацию. Некоторые респонденты не сразу поняли, что началась оккупация. Больницы, школы и другие объекты инфраструктуры прекратили работу практически сразу после начала полномасштабного вторжения России, то же самое часто происходило и с мобильными операторами. Для некоторых респондентов поиск сигнала был делом целого дня и опасным занятием, столь же важным для выживания, как и поиск воды и еды. Там, где мобильные сети работали, перебои с электроснабжением приводили к тому, что зарядить телефоны было очень сложно.

Поэтому важные решения, которые люди принимали в первые дни оккупации, например о том, остаться или попытаться бежать, часто основывались на обрывочных сведениях и инстинктивных реакциях. Респондент из пригорода Киева вспоминает, как трудно было принять решение об эвакуации в этой хаотичной информационной среде. Пока соседи призывали бежать, предупреждая, что российские солдаты уже вторглись в их дома, друзья со связями в украинской администрации советовали не бежать прямо сейчас.

Там, где оккупация продолжилась, украинские мобильные сети в конце концов прекратили работу. Один респондент из Херсона вспоминал, как проехал через весь город, чтобы узнать, живы ли его родственники. Спустя некоторое время российские SIM-карты стали единственным способом связи с внешним миром и получения информации. В некоторых местах, например в Херсоне, их можно было получить, только сообщив оккупантам свои паспортные данные. После этого единственным способом получить информацию из украинских источников был VPN.

Безнадежность как когнитивная оккупация

Важно отметить, что повсеместное распространение ложной информации и дезинформации усугубляло чувство страха и безнадежности среди населения. Как рассказал нам один из респондентов, переживший осаду в Мариуполе: «Люди думали, что мир забыл о них». Это отчаяние могло привести к параличу общества, призванному сломить любое сопротивление. Респондент из Харьковской области вспоминал, что не послушался совета родственника бежать и пожить у него в Харькове, потому что был уверен, что «Харькова больше не существует». Слухи быстро распространялись, их подпитывало как отсутствие достоверной информации, так и преднамеренная лживые нарративы, подбрасываемые российскими силами.

Это было особенно опасно, учитывая, что многие из наших респондентов отмечали, что необходимость сохранять надежду на окончание оккупации была их основной стратегией выживания, «даже если это был лишь слабый свет в конце туннеля». В условиях ложной информации о ходе войны эта стратегия выживания теряет свою эффективность.

Когнитивная оккупация была стороной той же медали, что и систематическая практика насильственного угнетения. Физическое насилие было и остается одним из главных инструментов российского террора. Оккупанты регулярно похищали, пытали и убивали проукраинских активистов и ветеранов войны, а также всех, кого подозревали в сопротивлении. Чтобы выяснить местонахождение интересующих их людей, они использовали подготовленные списки, городские архивы и учетные записи коллаборационистов. Ветеран войны из Херсонской области рассказал, как их избивали и били током, прикрепив пыточное устройство к ушам. Проблемы со спиной и высокое давление, которые тревожат его до сих пор, являются горьким напоминанием о том, как это — жить под властью России — и что ждет тех, кого оккупанты посчитают угрозой для своего нарратива. Труднее всего было пережить то, что оккупантам его сдали знакомые: «Самое обидное — это когда люди, которых ты знал всю жизнь, решают пойти на поводу у „русского мира“ и предают тебя».

Оккупация сердец и умов и стирание украинской идентичности

Там, где оккупация продолжилась, Россия укрепила свой административный и экономический контроль и активизировала меры по «русификации» местного населения, используя материальные стимулы и идеологическую обработку. Наиболее прямой формой такой «русификации» было давление оккупантов на украинцев с целью заставить их получить российские паспорта, сделав доступ к основным услугам, таким как медицинская помощь и социальные пособия, практически невозможным без них.

Помимо кнута, оккупанты использовали и пряник. В условиях ограниченных поставок продовольствия они использовали гуманитарную помощь в качестве награды за соблюдение правил. Среди других мер — продажа дешевого российского алкоголя в не внушающей доверия таре, например в Херсоне, а также резкое повышение пенсий и спонсирование поездок на отдых, чтобы успокоить пожилых людей. По словам наших респондентов, последний метод часто показывал свою эффективность.

Россия преследовала и продолжает преследовать свою цель — искоренить чувство национальной идентичности у украинцев и навсегда изменить демографическую реальность на оккупированных территориях. Используя методички, плакаты советского образца и громкоговорители, русские солдаты распространяли пропаганду, заявляя: «мы пришли спасти вас» — и обещая новый дивный русский мир. Школы на оккупированных территориях, многие из которых изначально были закрыты, впоследствии стали полем боя для идеологической обработки путем замены украинской учебной программы российской. Новый режим часто либо запугивал учителей, заставляя их сотрудничать, либо заменял их неквалифицированными специалистами. На рабочих местах произошли радикальные изменения: один из респондентов рассказал, как прятал украинские флаги от оккупантов — «как партизаны во Вторую мировую войну». Некоторые шли на сотрудничество — одни от отчаяния, другие из убеждений. Кто-то даже стремился к повышению: «Некоторые люди, которые раньше торговали яблоками на рынках, вдруг стали работать в высших эшелонах администрации». Другие считали, что в конце концов им придется приспособиться к правящему режиму.

Стирание украинской идентичности

С помощью этих средств российские оккупанты успешно проводили свою политику, направленную на укоренение культурной, экономической и политической оккупации. Чем дольше длится оккупация, тем сильнее эти территории интегрируются в Россию — и тем труднее будет их вернуть. То же самое можно сказать и о влиянии на общество, но не во всех случаях. Возникает соблазн поверить, что те, кто сегодня остается на оккупированных территориях, идейно настроены на политику России. В конце концов, многие уже сбежали. Однако, как напомнили нам наши респонденты, решение о бегстве дается гораздо труднее и зависит от множества факторов, таких как социальные связи и отношения, зачастую значительные финансовые затраты, а иногда и отсутствие знаний и информации о путях спасения. Для тех, кто остался, деоккупация — единственный способ снова жить под украинским правлением как украинцы.

Поэтому борьба с когнитивной оккупацией тесно связана с надеждой на деоккупацию и возвращение в состав Украины. Таким образом, политические дебаты о мирных планах неотделимы от разговоров о реалиях российской оккупации и ее последствиях для украинцев. Любое предложение или давление на Украину с целью заморозить войну на ее нынешней линии фронта должно учитывать человеческую цену таких «решений». То, что может показаться более легким выходом или единственно возможным политическим компромиссом, оборачивается личной трагедией для тех, кто пережил оккупацию, — тех, чьи семьи были разлучены или кто стал свидетелем военных преступлений, которые, возможно, никогда не удастся раскрыть. Как сказал один из респондентов: «Пережить такое было очень трудно. Никому такого не пожелаю».

Данный материал основан на выводах, опубликованных в докладе They came to “liberate” us and left us with nothing («Они пришли „освободить“ нас и оставили ни с чем»), подготовленном в рамках проекта The consolidation of de facto regimes: A comparison of post-Soviet cases («Консолидация де-факто режимов: сравнение постсоветских случаев») при финансировании некоммерческой организации VW Stiftung.